Факты были столь очевидными, что я не отложил папки с «Мертвой головой» на архивные полки – сразу после ареста всех шести молодчиков – лишь из любви к порядку. Но что-то стало стопориться у моих дорогих коллег, куда-то стали рассасываться – как опухоли после сеанса патентованного телемага – неоспоримые улики, а сами молодчики, взятые с поличным на полигоне, за разметкой грудных мишеней, имея на плечах черную эсэсовскую униформу и в руках полтысячи мелкокалиберных патронов к самодельным шмайссерам, из фашиствующих подонков стали превращаться в заблудших овечек. Которые, оказывается, не тренировались, а играли. И не списки они составляли, кого из политиков им раньше шлепнуть, и не маршруты движения правительственных кортежей они изучали, а так, баловались казаками-разбойниками. В конце концов, только один из всей шестерки получил ерундовый год общего режима, а остальных, подержав, выпустили обратно в их Цветочное. Взяв с них, с бедняжек, правда, штраф в размере трех минимальных окладов и погрозив укоризненно пальцем. И скажите еще спасибо, что шмайссеры им не вернули с извинениями… Мог ли я при таком раскладе считать это дело закрытым? Нет – и поэтому две папки с надписью «Мертвая голова» тоже покамест избежали архивного забвения.

Однако безнадежнейшим из всех безнадежных стало для меня дело Партизана, над которым я трудился с января и которое не стало причиной моего увольнения с позором из органов лишь оттого, что в нашем отделе вообще сомневались в существовании Партизана. Насколько я знаю, некрасовские сослуживцы с Петровки, например, были твердо уверены, что в природе есть не одно, постоянно разбухающее взрывное дело, а несколько десятков самостоятельных происшествий, каждое из которых следует рассматривать отдельно. МУР-овцы, по-моему, доблестно разыскали и упекли нескольких предполагаемых виновников, которые, вероятно, были плохими людьми и, скорее всего, были и впрямь виновны – но только не в том, за что им намотали срок.