– Еще шампанского, месье Резерфорд?

– С большим удовольствием, месье Кюри! И, если вам не трудно, называйте меня все-таки просто Эрнестом. Традиционная британская чопорность есть добродетель одних островитян. Я легко заразился ею, прибыв в Кембридж к Томсону, и еще легче с ней расстался на пути в Монреаль. К тому же у нас в Канаде вообще быстро отвыкают от европейской церемонности. Под воздействием климата, вероятно. Надеюсь, я вас не слишком шокирую, мадам Кюри?

– О, нет, не слишком, месье… месье Эрнест! Столик, за которым сидели двое мужчин и женщина, был поставлен в самом центре сада, между пышно разросшимся розовым кустом и ажурной китайской беседкой, почти скрытой от глаз зеленым покровом из листьев вьюна. Шел девятый час пополудни – то райское время для парижан, когда дневная жара уже спала, а ночная духота еще не наступила.

– За вас, мадам Кюри! За нового доктора Сорбонны!

– За тебя, Мари!

Три высоких золотистых бокала соприкоснулись с легким мелодичным звоном.

– Подумать только, – задумчиво проговорил Пьер Кюри, осторожно ставя опустевший бокал обратно на стол, – это ведь богемское стекло, из Сент-Иоахимсталя. Они используют на своем заводе урановую смолку. А мы из нее же добывали радий. Забавно, правда?

Эрнест Резерфорд допил свое шампанское и с интересом стал рассматривать бокал.

– Но ведь это безумно дорого, – удивленно сказал он наконец. – Насколько я знаю, одна тонна смоляной руды стоит в Австрии…

Мадам Кюри весело рассмеялась:

– Пьер шутит, месье Эрнест. Сама руда нам, конечно, не по карману. Но добрые господа из Венской академии преподнесли нам в подарок целых восемь тонн прекрасных отходов урановой смолки. Профессор Зюсс был так любезен, что лично руководил отправкой груза. Так что дело было за малым – обработать в лаборатории этот подарок…